рефераты
рефераты
Главная
Зоология
Инвестиции
Иностранные языки
Информатика
Искусство и культура
Исторические личности
История
Кибернетика
Коммуникации и связь
Косметология
Криминалистика
Криминология
Криптология
Кулинария
Культурология
Литература
Литература зарубежная
Литература русская
Логика
Военная кафедра
Банковское дело
Биржевое дело
Ботаника и сельское хозяйство
Бухгалтерский учет и аудит
Валютные отношения
Ветеринария
География
Геодезия
Геология
Геополитика
Государство и право
Гражданское право и процесс
Делопроизводство

Воплощение антитезы «власть – бунт» в повести А.С.Пушкина «Капитанская дочка»


Воплощение антитезы «власть – бунт» в повести А.С.Пушкина «Капитанская дочка»

СВЕТЛАНА САНДЫРКИНА

ВОПЛОЩЕНИЕ АНТИТЕЗЫ «ВЛАСТЬ – БУНТ» В ПОВЕСТИ А.С.ПУШКИНА «КАПИТАНСКАЯ

ДОЧКА»

ПЛАН

1. Введение. «Вольнолюбивые» и «цареборческие» идеи произведений

А.С.Пушкина как предмет литературоведческого анализа. Генезис антитезы

«власть-бунт» в творчестве Пушкина до создания «Капитанской дочки».

2. Основная часть. «Власть» и «бунт» в «Истории Пугачева» и «Капитанской

дочке».

1. История замысла и воплощения «Капитанской дочки».

2. Преломление темы «оборотня-самозванца»: интерпретация «Капитанской

дочки» современными критиками.

3. «Законная власть» и «естественный порядок вещей» в образной системе

«Капитанской дочки».

2.4. «Крестьянство» и «дворянство» – два мира, два народа?

3. Заключение. Уваровская «триада» как предмет эксперимента «Капитанской

дочки».

4. Примечания.

5. Литература.

1. ВВЕДЕНИЕ. «Вольнолюбивые» и «цареборческие» идеи произведений

А.С.Пушкина как предмет литературоведческого анализа. Генезис антитезы

«власть-бунт» в творчестве Пушкина до создания «Капитанской дочки».

1. До сих пор самым распространенным взглядом на гражданскую линию

пушкинского творчества является убеждение в ее исключительно

«цареборческом», революционном направлении. Между тем, социальные и

политические установки Пушкина еще во времена Лицея - чрезвычайно

сложны. Зрелое же, вершинное творчество великого русского художника и

мудреца дает читателю прикоснуться к переплетению идей и мифов о свободе

и власти как к болезненному нервному узлу, распутать который не могли не

только Пушкин и его современники, но и все человечество – по сей день.

Да и не дело художника – распутывать такие узлы. Его задача –

представить идею с разных сторон, запечатлеть ее отражение в лучах того

магического кристалла, который мы называем сегодня «художественной

правдой».

Пушкинисты последних двух-трех десятилетий в перекличке с

предшественниками придерживаются здесь, – если сосредоточить внимание на

главном – двух диаметрально противоположных точек зрения. Апологеты

первой (традиционной) ведут свою линию от воззрения, наиболее емко

сформулированного Валерием Брюсовым:

«…Пушкин был революционером, его общественно – политические

взгляды были революционные как в юности, так и в зрелую пору жизни

…это мое решительное убеждение ». (1)

Защитники второй могли бы, наверное, подписаться под высказыванием

православного монархиста Б.Башилова (1999), который утверждает:

«Расставаясь в зрелом возрасте с наивным бунтарством и романтическим

социальным фантазированием, от которых многие русские политические

деятели не сумели освободиться до настоящей поры, Пушкин стал

политическим мыслителем, в мировоззрении которого сочетается то, чего

никогда не могли сочетать в себе представители русской революционной

мысли и революционных кругов: любовь к свободе личности, любовь к

национальной традиции и трезвое государственное сознание.

Политическое мировоззрение Пушкина слагается из трех основных моментов:

•из убеждения, что историю творят и потому государством должны править

не “все”, не средние люди или масса, а избранные, вожди, великие люди;

•из тонкого чувства исторической традиции, как основы политической

жизни;

•наконец, из забот о мирной непрерывности политического развития и из

отвращения к насильственным переворотам”. (2)

Каково же в действительности было политическое сознание Пушкина? Было ли

это сознание «бунтаря», единомышленника декабристов и смертельного врага

русского самодержавия, или это было сознание сторонника сильной

государственной власти, противника всяческих проявлений анархии и

бунтарства, верноподданного слуги российского императорского дома?

Наиболее глубокие из современных исследований представляют

художественный мир Пушкина как сложнейшее противоречивое целое, которое

не может быть сведено ни к одному из своих идеологических полюсов.

Цитирую отрывок из статьи американской писательницы Татьяны Лариной

(1998): «Глубокое понимание необходимости привнесения в русское сознание

идей свободы, человеческого достоинства, сострадания и равенства было

вложено в Пушкина как бы изначально. А потом это всю жизнь только

отшлифовывалось в нем и укреплялось. После поражения декабристов Пушкин

почти в одиночку вел беспримерную духовную битву с удушающим режимом

Николая. Пушкин очень быстро и рано стал политически мудр и прозорлив.

М. Гершензон в своей книге "Мудрость Пушкина" (Москва, 1919) писал: " Но

странно: творя, он точно преображается; в его знакомом европейском лице

проступают пыльные морщины Агасфера, из глаз смотрит тяжёлая мудрость

тысячелетий, словно он пережил все века и вынес из них уверенное знание

о тайнах".

Пушкин, воспитанный в Лицее, был совершенно равнодушен к православию,

нерелигиозен, но он был искренне верующим человеком с собственным

глубоким мистическим опытом. Отец русской поэзии интересовался не только

гороскопами, которые Эйлер составлял по просьбе Екатерины, но он знал и

тайную силу камней и талисманов. Именно поэтому на его известном

портрете вы можете видеть столько перстней на его пальцах.

Получив разрешение царя на работу с архивами для написания истории

восстания Пугачёва, Пушкин занялся главным для себя делом -

исследованием характера и души русского народа. Непрерывное многолетнее

изучение русской и мировой истории и культуры, работа в архивах привели

Пушкина к пониманию необходимости самодержавия и православия для

русского народа, хотя он сам был глубоко чужд любым идеям о монархии,

использующей идеологию религиозного воспитания».(3)

А это выдержка из эссе Тараса Бурмистрова (цикл «Соответствия»):

« Молодой Пушкин с самого начала воспитывался в атмосфере безудержного

вольнодумства и свободомыслия. {*Сейчас такая формулировка может показаться

тавтологией, но оба эти слова имели различные смысловые оттенки: они

противопоставлялись тому, что позже превратилось в первый и второй члены

знаменитой триады Уварова, «православию» и «самодержавию» соответственно;

было еще и «свободолюбие», которое Пушкин в конце жизни ухитрился

противопоставить и заключительному члену триады, «народности», сказав:

«зависеть от царя, зависеть от народа, – не все ли нам равно? Бог с ними».}

... В ту эпоху, казалось, все русское общество жило одним стремлением –

выступить против власти и, в конечном счете, уничтожить ненавистную

петербургскую империю, тягостное наследие Петра Первого. Режим защищался,

как умел, напряжение все нарастало; наконец, 14 декабря 1825 года глухое

противостояние выплеснулось на Сенатскую площадь, и вековечные противники

увидели друг друга лицом к лицу. Дуэль между ними, как известно,

закончилась не в пользу сторонников прогресса: мрачный бронзовый идол на

площади, вокруг которого беспорядочно теснились мятежники, грозным жестом

своей длани как будто вновь утихомирил очередной бунт, направленный против

его твердой и неумолимой власти.

Осенью следующего года судьба Пушкина переменилась: он был вызван из своей

ссылки, обласкан новым императором, долго беседовавшим с ним в Кремле,

получил возможность свободно публиковаться и жить там, где ему

заблагорассудится. Началась вторая половина жизни поэта (еще Владимир

Соловьев заметил, что 1826 год делит двадцатилетнюю творческую деятельность

Пушкина, продолжавшуюся с 1816 по 1836 год, на две равные части). Так

сказать, физически Пушкину теперь было легче, чем раньше, но психологически

– несравненно труднее: ему приходилось как-то объяснять, и себе и другим,

как это он смог с такой легкостью перейти в другой лагерь, отказаться от

свободолюбивых устремлений своей «мятежной юности» и открыто поддержать

действия императора Николая Павловича:

Не бросил ли я все, что прежде знал,

Что так любил, чему так жарко верил,

И не пошел ли бодро вслед за ним

Безропотно, как тот, кто заблуждался

И встречным послан в сторону иную?

Популярность Пушкина резко падает, репутация его кажется почти запятнанной,

а само сотрудничество с режимом приносит очень мало выгод и много

огорчений. Разумеется, Пушкин перестал быть фрондером вовсе не потому, что

рассчитывал на какие-то подачки от властей. Восстание декабристов было

высшей точкой либерального движения в России, но, закончившись поражением,

оно со всей очевидностью продемонстрировало, что тот путь, по которому

двигалась страна последние несколько десятилетий, оказался тупиковым. Из

этого тупика надо было искать выход, и Пушкин, в котором как раз в это

время пробудился серьезный интерес к прошлому России, попытался найти его в

исторических аналогиях и сопоставлениях». (4)

2. «Православие – самодержавие – народность»… Знаменитая триада Сергея

Семеновича Уварова, занимавшего при жизни Пушкина (с 1833 года)

должность Министра народного просвещения. «Краеугольный» треугольник

российской действительности. «Русская идея» в ее классическом выражении.

«Свобода совести – парламентаризм – космополитизм» - видимо, таков

либерально-буржуазный антитезис этой триады. Где же Пушкин? Ясно же, что

не на банальной, хотя и «золотой», середине.

«Личность – власть – общество»… квинтэссенция идеи. Логическая связка между

этими тремя – «гармоническое соответствие» или «террор». В этом «или»,

видимо, и содержится для мыслителя и художника проблема, интрига, мотив.

Это «или», на наш взгляд, и является предметом гражданских исканий Пушкина

еще с лицейских времен.

3. Лицейский период творчества А. С. Пушкина насыщен поисками гражданского

идеала. Это не удивительно – сам дух Лицея, настроения педагогов и

учеников, политические веяния времени великих потрясений в Европе,

необходимость определиться в собственной гражданской позиции – все это

влекло юного Пушкина к размышлениям в социально-философской тональности.

Вот несколько цитат:

Е.А. Маймин: «В эти годы Пушкин был исполнен жаркого свободолюбия

и верил в благотворность судьбы…». (5)

О.П.Монахов: «Пушкину в этот период очень близка их идея о

необходимости некоего договора между народом и властью:

гармоничным представляется ему государство, где "владыка" правит

народом, сам, беспрекословно подчиняясь мудрому, справедливому

Закону». (6)

Б. Томашевский: «Свои свободолюбивые взгляды Пушкин изложил в

послании «К Лицинию»… в котором изображено развращающее влияние

рабства». (7)

«Жаркое свободолюбие» присуще Пушкину на всех этапах творческого

развития, однако, утверждать, что даже в юношескую пору поэтом владели

исключительно «цареборческие» идеи не позволяют факты образно-

символической целостности произведений, написанных между 1815 и 1817

годами. Толчком к созданию первых «политических» стихов для Пушкина

послужила Отечественная война 1812 года и победа России над

Наполеоновской Францией. Ни о каком «антимонархическом» настроении

здесь нет еще и речи. Юный патриот восхищен торжеством «русского

оружия», он верит в высокое предназначение российского самодержавия, в

благотворную миссию внешней политики, осуществляемой Александром

Первым. Яркий пример – «Воспоминание в Царском селе». Все

стихотворение исполнено патриотического державного пафоса, оно дышит

прославлением единства «государства, царя и народа», это единство

обретает под пером юного поэта и имя единое –Росс.

«Властелин, гений, представитель Бога на земле... Царь.

Ибо "всякая власть - от Бога". Бог - это и есть Естественный Порядок

Вещей. Его Закон - это и есть Естественное право. И только художник

располагает возможностью (а значит - обязанностью) воссоздать мир в

его Божественной перспективе.

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел...

Это написано годы и годы спустя. Но образ найден еще в Лицее. "На

берегу пустынных волн" мрачным разрушительным думам предается

Наполеон:

Вокруг меня все мертвым сном почило,

Легла в туман пучина бурных волн,

Не выплывет ни утлый в море челн,

Ни гладный зверь не взвоет над могилой -

Я здесь один, мятежной думы полн...

( "Наполеон на Эльбе", 1815г.)

"Окружен волнами Над твердой мшистою скалой Вознесся памятник..." -

екатерининский обелиск Царскосельского сада, символ победоносного

самодержавия. ( "Воспоминания в Царском Селе"). Держава - знак порядка

и защиты, образ мира - "возлюбленной тишины". Художественную

разработку идей Власти и Справедливости, Закона и Свободы Пушкин

начинает с обращения к опыту Ломоносова, к знаменитым одам.

"Воспоминания в Царском Селе" и ода "Александру" насыщены

ломоносовским космизмом и всей своей архитектоникой строят апофеоз

просвещенной монархии, всеобщего мира под сенью разума и порядка.

"Росс ... несет врагу не гибель, но спасенье и благотворный мир

земле". Таково божественное предназначение российского оружия. Такова

внешнеполитическая задача российского самодержавия.

Ты наш, о русский царь! Оставь же шлем стальной,

И грозный меч войны, и щит - ограду нашу;

Излей пред Янусом священну мира чашу,

И, брани сокрушив могущею рукой,

Вселенну осени желанной тишиной!..

И придут времена спокойствия златые...

Два героя-властелина отчетливо противопоставлены в поэтическом

мироздании Пушкина-лицеиста: "самовластительный злодей", "в могущей

дерзости венчанный исполин", супостат и трагический изгнанник Наполеон

- против освободителя Европы, храброго и доброго русского царя

Александра. Один - дерзкий святотатец, покусившийся на священные

основы трона; другой - законный исполнитель Божьей воли. Симпатии

Пушкина - целиком на стороне второго.

Хотя ... Пушкин не был бы Пушкиным, если бы не чувствовал под этим

шатким равновесием живую бездну неясностей и несоответствий. Наполеон

не только ненавистен, но и привлекателен. Александр не только обожаем,

но и подозрителен. (8)

«К Лицинию» - одно из первых пушкинских «свободолюбивых» стихотворений.

Пушкин обращается к античности, к истории Древнего Рима. Фаворит

императора Ветулий становится богом для порабощенного (развращенного?)

римского народа. И некогда свободолюбивые, гордые люди «…пред идолом

безмолвно пали в прах: для них и след колес, в грязи напечатленный, есть

некий памятник почтенный и священный». Пушкин показывает нам, что народ

добровольно принимает рабство и чтит «любимца деспота», как Бога своего.

Затем Пушкин вводит еще одного героя: «Куда ты наш мудрец, друг истины,

Дамет!» –«Куда - не знаю сам; давно молчу и вижу; навек оставлю Рим: я

рабство ненавижу». Дамет бежит из «развратного города», чтобы не видеть

его падения. Пушкину отвратительны толпы рабов, их правитель … Гораздо

ближе ему бегущий из гибнущего города мудрец, и он спешит уединиться в

деревне, «где, больше не страшась народного волненья,…в сатире праведный

порок изображу, и нравы сих веков потомству обнажу».

Как нам кажется, в образе Рима Пушкин дает модель всякой деспотии.

Народы – при известных условиях - могут превратиться в покорные стада

овец, и сердце юного Пушкина пророчески скорбит (в дальнейшем, он

напишет: «паситесь, мирные народы!») о поруганной чести как государства,

так и его подданных. Кульминация стихотворения - «свободой Рим возрос,

а рабством погублен», как нам кажется, обращена прежде всего к

властителям судеб европейских народов: любое из государств ждет участь

Рима, если «божественный порядок» поколеблен в своих нравственных

основах там, на самой вершине власти человеческой.

4. Какими же должны быть «отношения частей целого», для того чтобы триада

«личность – власть – общество» поддерживалась в гармоническом

равновесии? Неужели их сущность неизбежно сводится к тем или иным

проявлениям давления, диктата, террора; в более мягкой форме или в

более жесткой, но все равно – к единовластию, к преобладанию одной

ведущей воли над всеми остальными, ведомыми и подчиняемыми, интересами и

устремлениями? В оде «Вольность» Пушкин представляет мир как разумное

соотношение между властью («просвещенной монархией») и народом

(«верноподданным»). На наш взгляд, основная идея здесь – мысль о

«богопомазанном» и законном царе. Здесь, как и в «Лицинии», возникает

тема «самозванца». Пушкин считает, что править государством должен

истинный царь, а не тот, кто добился трона или влияния на

государственную власть какими-нибудь другими способами, как Наполеон или

Ветулий.

В центре оды – «образ тирана, развращенного, беззаконного,

неправедного. Только такая власть ( Пушкин пишет Власть, Закон, Слава,

Гений, Судьба - с заглавной буквы!) толкает (именно - толкает,

провоцирует) неправедное же злодейство на преступления и бесчинства.

Владыки! вам венец и трон

Дает Закон, а не природа;

Стоит выше вы народа,

Но вечный выше вас Закон.

И горе, горе племенам,

Где дремлет он неосторожно,

Где иль народу, иль царям

Законом властвовать, возможно!

Ни народ, ни царь не являются источником Закона. Только Бог! И если

царь отвергает Бога, преступная секира рано или поздно - на самодержца

же падет!

И днесь учитесь, о цари:

Ни наказанья, ни награды,

Ни кров темниц, ни алтари

Не верные для вас ограды.

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой». (9)

5. В двадцатые годы Пушкин сближается с декабристами. Дружба поэта с

людьми, для которых революционные, антимонархические настроения были

средоточием идеалов и генератором идей, - специальная тема русской

национальной культуры. Прикасаясь к этой теме, сразу вспоминаешь:

«Товарищ, верь: взойдет она,

Звезда пленительного счастья!

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!»

Или пушкинское послание «В Сибирь»… Однако, исследователи уже отмечали не

раз, что «говоря о Пушкине и декабристах … невольно склоняешься к мысли,

что Пушкин тяготел к декабристам как человек. Поэзия же его, с

безбрежностью ее тем и подходов к ним, не складывалась в одно целое с

декабристскими убеждениями. И хотя она сделалась знаменем декабризма, все

же нельзя закрывать глаза на то, что декабристов она славила больше как

людей, исполненных безмерной отваги в борьбе за правое дело, оставляя в

тени их программные установки. Но вместе с тем Пушкина беспокоили и

средства, которыми они пользовались, о чем говорит… стихотворение «Дочери

Карагеоргия», относящееся к 1820 году, когда обстановка была еще не совсем

такая, которая могла бы внушить Пушкину разочарование в революционной

инертности народных масс. Впрочем, узел этой темы – стихотворение о

сеятеле, 1823 года.

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя,

Но потерял напрасно время,

Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

В лучшем случае стихотворение это принято считать разочарованием в

революционных порывах народов, а в худшем – вообще в самих свободолюбивых

идеях». (10)

Лирика – это первоначальное, инстинктивное отношение поэта к предмету речи.

За лирикой следует поставить драматургию, как более сознательное творение.

А после следует твердая и уверенная проза. В 20-е годы Пушкин начал

интересоваться людьми, творившими историю русского государства. Прежде

всего, – событиями XVII века, когда Россией правил Борис Годунов, когда на

исторической сцене разыгралась страшная драма Лжедмитрия. Так на свет

появилась пушкинская трагедия «Борис Годунов». Пушкин снова затрагивает в

ней проблему взаимоотношений властителя и народа, который привык к тому,

чтобы им кто-нибудь управлял и властвовал.

Вот, что пишет о «Борисе Годунове» Б.Бурсов: «изначальная проблема трагедии

– узурпаторство власти. Основной герой – преступник, проложивший себе путь

к царскому престолу путем убийства законного наследника престола.

… путаясь и лукавя в своих исповедях, герои «Бориса Годунова» набредают на

одну величайшую и неопровержимую истину: тот из властителей, кто не проник

в тайну народной психологии, заранее обречен на бесплодие, а скорее, на

гибель в попытке стать подлинным историческим деятелем.

В «Борисе Годунове» изображается не столько борьба за власть, сколько

дискуссия о природе власти, о том, какие способы стоит применять для

овладения властью, к каким пагубным, в сущности, трагическим последствиям

приводит достижение этой цели, если эта цель превращается в самоцель.

Выясняется, что в такой власти – причина гибели ее. Значит, и тех, кто ее

олицетворял».(11)

1.6. В своих исторических произведениях Пушкин стремится постичь природу

человека. «Согласно художественному видению Пушкиным человека, в человеке

неизменны его человеческие качества, - они не меняются, а только

видоизменяются» (Б.Бурсов). Следовательно, интереснее наблюдать за тем, что

происходит с ним в ходе истории. В Пушкине в большей степени преобладал

Поэт, нежели Историк. Он сказал: «История народа принадлежит Поэту». Для

историка главной темой являются события, для поэта – люди, творящие эти

события.

Теперь становится понятно, почему Пушкина тянуло к народно-героическому

эпосу: ведь народ для него – подлинная субстанция истории. Однако для него

сущность человеческой природы заключалась не в народной массе, а в

отдельной человеческой личности, которую выдвигал народ из ряда собственных

представителей, будь то царь (как было с Михаилом Романовым) или разбойник,

нарекаемый царем же. Личность – постоянно находящаяся в движении часть, не

отделимая ни от народа, ни от власти. Можно предположить, что в

мировоззрении Пушкина именно масштабная, сильная Личность является тем

огненным, сплавляющим началом, что, находясь «на вершине пирамиды»,

сплавляет в единое целое Власть и Общество, образуя тем самым Державу,

воплощенный в строгих формах Дух Нации.

Таким образом, мы предполагаем, что:

В основу образной системы романа «Капитанская дочка» положена антитеза

«Власть - Бунт», воплощенная в конфликтах идей и характеров.

Эпицентром конфликта и движущей силой сюжета повести является личность

«самозванца», исследованию которой Пушкин посвятил свои исторические

произведения.

II. ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ

«Власть» и «бунт» в «Истории Пугачева» и «Капитанской дочке».

2.1. История замысла и воплощения «Капитанской дочки».

Ценность «исторических» штудий Пушкина в русской литературе поистине

фундаментальна. В произведениях, посвященных ключевым, переломным моментам

развития русской государственности, он воссоздал самые значительные его

эпизоды от глубокой древности до 1812 года. К замыслу «Капитанской дочки»

Пушкин подходил постепенно, шаг за шагом, обрабатывая и обдумывая доступную

ему информацию. Доступ к информации стал более свободным в связи с работой

над историей пугачевского бунта, благодаря прямому покровительству

императора, а значит, возможности прикоснуться к архивам, до той поры –

секретным.

«Капитанская дочка» повествует о драматических событиях 70-х годов 18 века,

когда недовольство крестьян и жителей окраин России вылилось в войну под

предводительством Емельяна Пугачева.

«Русская история 18 века виделась ему (Пушкину – С.С.) как взаимосвязанная,

взаимообусловленная цепь политических событий, социальных столкновений,

начатых в эпоху Петра и продолженных во время царствования его преемников,

вплоть до Екатерины II, до грозных потрясений, испытанных самодержавно-

крепостническим государством в пугачевскую эпоху» (12).

К 1833 году Пушкин проделал огромную работу. Он изучил сотни печатных и

рукописных источников, добыл мало кому известные документы эпохи Петра.

Одновременно задумывается художественное произведение, в центр которого он

ставит судьбу офицера-дворянина, оказавшегося в водовороте бурных событий

пугачевской эпохи и примкнувшего к пугачевцам.

Из документов, попавших в руки Пушкина благодаря царю, он узнает о неком

Михаиле Шванвиче, дворянине, который присоединился к бунтовщикам.

Неординарная судьба этого человека увлекла Пушкина. Он набрасывает план

произведения об этом дворянине. Произведение, которое впоследствии станет

романом «Капитанская дочка», вместе с образом главного героя все отчетливей

вырисовывается перед автором и драматическая фигура Пугачева.

«Процесс создания «Капитанской дочки», - пишет И.Н. Петрунина, -

поразительный пример взаимодействия образно-художественной и

исследовательской мысли. Развитие художественного замысла привело на

определенном этапе к историческим изучениям, из которых возникла «История

Пугачева». Работа историка откорректировала работу художника и дала ей

новое начало».(13)

К началу 1833 года возникла необходимость уточнить значение фактов и

обстоятельств гражданской войны той эпохи, побывать в тех местах, где

бушевала пугачевщина.

2. Преломление темы «оборотня-самозванца»: интерпретация «Капитанской

дочки» критиками ХХ века.

Выдающийся русский философ, писатель и литературовед В. Шкловский заметил в

одной из своих работ: «Характеристики героев создаются не сами по себе, а

под влиянием цельности отдельных кусков композиции, и, в конце концов,

подчиняются всей композиции. Иногда характеристики героев внутри

произведения бывают даже противоречивы, потому что в разные моменты

композиции нужны разные черты героя, их характеристика.

Пушкин при помощи анализа архивных и обнародованных документов,

расспросов, случайных сведений построил правильную картину восстания и

смог, применяя все способы художественного выражения создать дать точную

характеристику Пугачева и его сподвижников…

Мы не можем до конца проследить путь художника по созданию произведения

искусства. Перед нами как предмет анализа находится само художественное

произведение. Мы можем и должны знать действительность, которую отобразил

художник в целом, но не должны стараться разбивать ее на отдельные моменты,

которые геометрически точно повторяются в художественном». (14)

«Капитанская дочка» прямо связана с работой Пушкина над «Историей

Пугачева». Художественное произведение развивается рядом с научно-

исследовательским произведением. Пушкин – художник является в «Капитанской

дочке» как «переводчик» жизненного материала с его фактографией и

исторической закономерностью на язык художественного. Это по-своему

подчеркивает Абрам Терц в «Прогулках с Пушкиным»:

«… ураган навел автора на благую мысль о буране, из которого очень скоро

вылупился Пугачев в «Капитанской дочке»… С другой стороны, снежная буря в

степи явилась достойной прелюдией и символом революции, подхваченной нашими

классиками, что тоже плотно ложится на пугачевский бунт». (15)

Кто же такой Пугачев в художественном мире Пушкина? Как он соотносится с

Пугачевым историческим?

Мы видели, как интересовала Пушкина тема самозванца. И хотя он признавал

лишь власть, данную от Бога, все же он благоговел перед людьми,

осмелившимися бросить вызов истинному правителю. Пугачев был фигурой

таинственной, и Пушкин бесконечно стремился постичь природу и личность

этого человека. Она, эта природа, теснейшим образом связана в романе со

стихией. Пугачев появляется внезапно из «мутного кружения метели», в

предварение мужицкого бунта… Он – оборотень и – как оборотень – не

поддается четкой фиксации. Точнее сказать, в нем совмещаются несколько

зрительных образов, создавая перед глазами притягательную загадку. Фигура

материализуется из ночного сумрака и снежного вихря, и образ Пугачева,

знаменуя дальнейшие метаморфозы в романе, с самого начала вращается: «Вдруг

я увидел что-то черное», «Что там чернеется?»; «… Воз не воз, дерево не

дерево, а кажется, что-то шевелится. Должно быть, или волк, или человек».

Развивая эту линию интерпретации образа Пугачева, Абрам Терц пишет: «Цепь

переворотов и насильственных смертей плелась возле трона. А вы еще

спрашиваете: отчего произошла революция в России? Не сочувствуя революции,

Пушкин влекся к Пугачеву. Уж больно интересной и поучительной казалась ему

история, что сама ложилась под ноги и становилась художеством. От «Истории

пугачевского бунта», удостоверенной всеми, какими ни есть, документами,

отделилась ни на что не похожая, своенравная «Капитанская дочка»… Автор

потер глаза. Выполнив долг историка, он словно забыл о нем и наново, будто

впервые видит, вгляделся в Пугачева. И не узнал. Злодей продолжал

свирепствовать, но возбуждал симпатию. Чудо, преподанное языком черни,

пленяло. Автор замер перед странной игрой действительности в искусство.

Волшебная дудочка, как выяснилось, пылилась у него под носом. Смысл и

стимул творчества ему открылись. Он встретил Оборотня».(16).

Уже в ответе на критику «Истории Пугачевского бунта» (1836) Пушкин отмечает

пошлые, по его выражению, назидательные сентенции, которыми его оппонент

бесстрашно награждал Пугачева, и приводит разящий пример подобной

нравоучительной пошлости: «Если верить философам, что человек состоит из

двух стихий, добра и зла: то Емелька Пугачев, бесспорно, принадлежал к

редким явлениям, к извергам, вне закона природы рожденным; ибо в естестве

его не было ни малейшей искры добра, того благого начала, то духовной

части, которые разумное творение от бессмысленного живого отличают. История

сего злодея может изумить порочного и вселить отвращение даже в самых

разбойниках и убийцах. Она вместе с тем доказывает, как низко может падать

человек и какою адскою злобою может быть переполнено его сердце»(17)

Нет, Пушкин не имел охоты мазать Пугачева дегтем: тот и так был черен. А по

мере обдумывания и продвижения романа разбойник ему явно все больше

нравился. Впрочем, и раньше поэту не давала жить слишком тугая мораль, и он

уверял, смеясь, что «можно описывать разбойников и убийц», даже не имея

целию объяснить, сколь непохвально это ремесло». «Поэзия – вымысел, -

говорит Пушкин, - и ничего общего с прозаической истиной жизни не имеет»

(18). В этом смысле «Капитанская дочка», будучи прозой, принадлежит,

безусловно, поэзии, и отсюда ее пути далеко расходятся с «прозаической

истиной жизни», воссозданной им в «Истории Пугачева», пускай и то, и другое

– одна чистая правда.

Б. Бурсов пишет: «Капитанская дочка» в художественном построении явно

ориентирована на русский фольклор – на легенды и сказки». (19)

Сам образ Пугачева воссоздан приемами и красками, характерными для легенд и

сказок:

«Между ними на белом коне ехал человек в красном кафтане с обнаженной

саблею в руке: это был сам Пугачев»

Попав в лагерь Пугачева, Гринев чувствует, как все, что случается с ним,

похоже на сказку:

« Я не мог не подивиться странному стечению обстоятельств»

« Я думал также о том человеке, в чьих руках находилась моя судьба, и

который по странному стечению обстоятельств был связан со мной».

Нагнетанием такого рода картин, характеристик душевных состояний, оговорок

и поговорок Пушкин отнюдь не уходит в сторону от углубления в исторический

процесс, - он только видит его в свете народных преданий, тем самым,

выставляя народ, по его собственному представлению, в качестве одной из

главных сил, управляющих всем происходящим на свете.

Итак, выросший из смутной, природной стихии, темной, пугающей и не

подвластной разуму ( вспомним стихотворение «Бесы» - Пугачев выходит из

этого состояния мира «невидимкою луна… мутно небо… ночь мутна…), и

одновременно выдвинутый народом из собственной стихии – столь же мутной,

темной и необходимой, Пугачев оборачивается и так, и сяк – вождь бунта и

одновременно его жертва, самозванец и титан, благодетельствуемый и

благодетель, спаситель и злодей.

Пушкин увидел это! Он показал не только безжалостного тирана, но и

чувствующего человека. Поэтому к Пугачеву «Капитанской дочки» мы проявляем

чувство сострадания, в то время как к Пугачеву историческому – лишь вполне

понятную неприязнь. Гринев при первой встрече описывает его так: «Лицо его

не изъявляло ничего свирепого». Наряду с отрицательными характеристиками

самозванца Пушкин представляет нам и обратное, таким образом, вводя нас в

замешательство. Нам представляется, что наряду со всеми ужасами, которые он

сотворил, ему были свойственны простота душевная, веселость и великодушие.

«Не такой еще я кровопийца» – говорит он.

Пугачев является здесь в трагическом ореоле. Он не был причиной восстания.

Бунт давно тлел в народе, а Пугачев был лишь орудием, толкнувшим людей на

бунт. «Пугачев бежал, но бегство его казалось нашествием. Никогда успехи

его не были ужаснее, никогда мятеж не свирепствовал с такою силою.

Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции к провинции.

Довольно было появления двух или трех злодеев, чтобы взбунтовались целые

области. Составлялись отдельные шайки грабителей и бунтовщиков; и каждая

имела у себя своего Пугачева…». Таким образом, получалось, что Пугачев

представлял лишь символ восстания, но не его суть. Бибиков писал фон Визину

следующие замечательные строки: «Пугачев не что иное, как чучело, которым

играют воры, яицкие казаки: не Пугачев важен, важно общее негодование».

Для Пушкина была важна личность, занятая не только заботой о собственном

«самоосуществлении», но и всеми человеческими делами как общими с его

делом. Пушкинский Пугачев – в отличие от Гришки Отрепьева – п р и н я л на

себя грех беспощадного народного бунта ( так впоследствии лейтенант Шмидт

примет командование мятежным крейсером, заранее зная, что восстание

обречено, и его поступок , особенно в глазах офицерского сообщества, не

только бессмыслен, но и бесчестен!).

На допросе, как следует из документов, он произносит такую возмутительную

фразу: «Богу было угодно наказать Россию через мое окаянство». Но считал ли

Пугачев себя действительно Божьим посланником? Замечательно, что после

пленения он спокойно признается в том, что он не государь Петр III, а всего

лишь Емельян Иванов Пугачев. Речь его, обращенная к народу, указывает на

глубокий внутренний разлад самозванца с теми силами, которые в

действительности, двигали бунтом: « Вы погубили меня; вы несколько дней

кряду меня упрашивали принять на себя имя покойного великого государя; я

долго отрицался, а когда согласился, то все, что ни делал, было с вашей

воли и согласия: вы же часто поступали без ведома моего и часто вопреки

моей воле».

2.3. «Законная власть» в образной системе «Капитанской дочки».

«Изобличая» неправедность самозванца, Пушкин, тем не менее, не

противопоставляет ей «разумную» власть монарха. Екатерина Вторая дана в

«Капитанской дочке» слишком традиционно, «культурно» – она словно

«срисована» с известных описаний. Шкловский даже пишет по этому поводу:

«Он дает Екатерину по портрету Боровиковского. Портрет относится к 1791

году… На портрете Екатерина изображена в утреннем летнем платье, в ночном

чепце; около ее ног – собака; за Екатериной – деревья и памятник Румянцеву.

Лицо императрицы полно и румяно» (20). Практически такие же характеристики

дает Пушкин Екатерине в «Капитанской дочке». Говорит ли это о том, что

Пушкин не хотел изобразить точный портрет императрицы, показать свое

отношение к ее личности? Может быть, он считал ее такой же самозванкой, как

и Пугачев? Ведь и Екатерина узурпировала власть, так сказать,

террористическим путем, значит, «контрмера» – бунт – была неминуема?

Преступление влечет за собой преступление, безбожная власть «заряжена»

бунтом изначально (вспомним оду «Вольность»!).

В пятой главе «Капитанской дочке» дается характеристика семьи Гриневых.

Шкловский предполагает, что «… эта семья опального дворянина, не

принявшего участия в возведении Екатерины Второй на престол. Таким образом,

получается, что Петр Гринев, в некотором роде, свободен от преданности

Екатерине, но, даже не смотря на дружественные отношения с Пугачевым,

Гринев всегда помнит о своем долге офицера государства Российского.

Бунт поддерживал весь «черный» народ, некоторые низшие чины. Но дворянство

не склонилось на сторону бунтовщиков. Офицеры были преданы императрице и не

присягали самозванцу. Когда Пугачев берет Белогорскую крепость, он

спрашивает коменданта: «Как ты смел, противиться мне, своему государю?».

Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым

голосом: «Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!».

Выходит, что в «КД» представлена борьба двух «самозванцев» – Пугачева и

Екатерины!

Читатель волен, догадаться, что имеет в виду Пушкин, предъявляя читателю

«официальную версию» законной правительницы. Образ Екатерины в «КД» – это

именно «парсуна», портрет кисти придворного живописца. Не потому ли он

«пародирован» с такой узнаваемой, обезоруживающей точностью? Пугачева на

власть «помазал» доведенный до крайности народ. Екатерину – обманутое,

замороченное условностями дворянство. Там – голод, здесь – честь.

Одно другого стоит.

3. «Крестьянство» и «дворянство» – два мира, два народа, две правды?

Исторические хроники содержат описания таких чудовищных зверств, такого

террора со стороны воинства Пугачева, что становятся, не просто понятны, а

даже пронзительны слова Пушкина о русском бунте – «бессмысленном и

беспощадном». «Безмолвствующий» народ «Бориса Годунова» и приспешники

Пугачева, издевающиеся над ненавистным дворянством, - одна и та же стихия,

раздразнить которую – катастрофа! Народ безмолвствующий заряжен бунтом,

народ, восставший – подобен шайке подростков, распаленных безнаказанностью

и не ведающих, что творят. Но является ли «народом» пугачевское окружение?

« Я взглянул наискось на наперсников самозванца. Один из них, тщедушный и

сгорбленный старичок с седою бородкою, не имел в себе ничего

замечательного, кроме голубой ленты, надетой через плечо по серому армяку.

Но ввек не забуду его товарища. Он был высокого росту, дороден и

широкоплеч, и показался мне лет сорока пяти. Густая рыжая борода, серые

сверкающие глаза, нос без ноздрей и красноватые пятна на лбу и щеках

придавали его рябому широкому лицу выражение неизъяснимое. Он был в красной

рубахе, в киргизском халате и казацких шароварах»

И в другом месте:

«Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытом скатертью и

установленном штофами и стаканами, Пугачев и человек десять казацких

старшин сидели в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными

рожами и блистающими глазами… с любопытством стал я рассматривать сборище.

Пугачев на первом месте сидел, облокотясь на стол и подпирая черную бороду

свои широким кулаком… все обходились между собою, как товарищи и не

оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю… Сосед мой

затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню, и все подхватили хором…

Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная

песня, распеваемая людьми, обреченными виселице. Их грозные лица, стройные

голоса, унылое выражение. Которое придавали они словам и без того

выразительным, - все потрясало меня каким-то пиитическим ужасом».

В глазах Пушкина, автора «КД» и «Истории Пугачева», сподвижники

самозванца, конечно, скорее, «люмпены», отщепенцы, чем представители

народной массы. Такие же, между прочим, как Швабрин, - аморальность и

асоциальность которого специально подчеркнута. Столь же подчеркнуты

специфически русские народные черты в поведении и речи коменданта Миронова

и его семьи. По воле автора в сознании читателя гораздо более близки друг

другу – как носители общенационального духа – оказываются крестьянин

Савельич и дворянин Миронов. «Злодейство» (в дворянском, «люмпенском» ли

обличье) – по другую сторону этой духовной линии. Замечательно, что сам

пушкинский Пугачев и некоторые из его людей (например, Хлопуша) в этом

смысле как бы «колеблются», их нравственный статус – «мерцает». Будучи

злодеями, по существу, они способны на поступки великодушные, и даже

благородные. Все, что касается Пугачева, помимо отвращения и ужаса,

вызывает у Петра Гринева «пиитическое» чувство. Злодейство – в который раз

– сопрягается у Пушкина с каким-то мрачным эстетическим переживанием.

Пугачев – в одиночку (мы убеждаемся, что это так) – бросил вызов

могущественной государыне, дал волю огромной разрушительной силе,

скопившейся в глубине его души. И проиграл. Но ужас и «пиитический восторг»

этого взрыва вызывают у читателя чувства особого рода: он поневоле

заражается состраданием к Пугачеву, а к Екатерине и всему, что за ней

стоит, остается равнодушен.

Итак, не дворянство и крестьянство сталкиваются в «Капитанской дочке» – а

«бунт» и «порядок», как основополагающие начала бытия. «Порядочность»

Гринева, Мироновых, Савельича подвергается тяжелейшему испытанию, но даже в

буре страстей, в водовороте событий природная (истинно русская, народная!)

гармоничность этих характеров остается не поколебленной. Пугачев же и

пугачевщина являются страшным зеркалом екатерининских «порядков». Недаром

Пушкин подчеркивает жуткую «пародийность» пугачевского «двора»: Пугачев не

знает другой модели для поведения государя и доводит ее до апофеоза, больше

всего похожего на кошмар!

Трагедия власти – в ее неправедности. «Помазанника Божьего» удерживает в

границах мирового порядка сам Господь; тиран и самозванец существуют в

непрерывном страхе. Мужик служит барину, но барин его боится. Народ служит

власти, но власть – перед ним трепещет. Вся «уваровская триада» – по

Пушкину – пронизана террором. Противостоять ему могут только неистребимые

ростки человечности, пока и поскольку могут еще подавать сигналы любви

каждому человеческому сердцу.

Заключение.

Пушкин всегда задавался вопросом: почему именно этот человек? Кто или что

дает ему право вершить судьбы тысяч людей? (Его интересовала как власть

царя так и власть поэта). Царь, для русского народа всегда являлся

олицетворением высшей и неприкосновенной власти. И каким бы тираном он не

был – его власть от Бога. И то, что народ восстает против самозванца вполне

справедливо и оправданно. Пушкин заметил это еще в лицейские годы в

знаменитой оде «Вольность», и всю жизнь эта тема волновала его ум.

«Капитанская дочка» явилась воплощением всех предыдущих идей. Мы ясно

видим, как Пушкин воплощает знаменитую уваровскую триаду в образной системе

романа. Центром повести является личность ,как олицетворения власти,

личности и общества (Пугачев сочетал в себе все три части триады) . Но в

большей степени Пушкина волнует личность самозванца (ведь он и сам считал

себя таковым), посмевшего бросить вызов несокрушимому идеалу власти. Грех

против неё рушит всю пирамиду.

В «Капитанской дочке» не представлена истинная власть, и исход истории

зависит от силы личности, как Екатерины и Пугачева, так и личности каждого

героя.

Таким образом, мы доказали, что:

В основу образной системы романа «Капитанская дочка» положена антитеза

«Власть - Бунт», воплощенная в конфликтах идей и характеров.

Эпицентром конфликта и движущей силой сюжета повести является личность

«самозванца», исследованию которой Пушкин посвятил свои исторические

произведения.

Примечание.

Светлое имя Пушкин/ Сост., коммент. В. В. Кунина.- М.: Правда; 1998. –

с.181

Б. Башилов Высказывания – 1999.

Татьяна Ларина Статья о Пушкине – 1998.

Тарас Бурмистров Цикл «Соответствия» - М., 1998.

Е. А. Маймин

Монахов О.П., Малхазова М. В. Русская литература XIX века. Ч.1.- М.- 1994.

А.С. Пушкин избранные сочинения/ Сост. Н. А. Чечулина – СПБ.,1968. – с. 17

Читая Пушкина/ Вс. Рождественский – СПБ.: Дет. Литература, 1962. – с.24

Монахов О.П., Малхазова М. В. Русская литература XIX века. Ч.1.- М.- 1994.

Судьба Пушкина: роман – исследование/ Б. Бурсов. – СПБ.: Сов. писатель,

1986. – с. 437

Судьба Пушкина: роман – исследование/ Б. Бурсов. – СПБ.: Сов. писатель,

1986. – с. 439

Судьба Пушкина: роман – исследование/ Б. Бурсов. – СПБ.: Сов. писатель,

1986. – с. 427

Путешествие Пушкина в Оренбургский край/ Смольников И. Ф. – М.: Мысль,1991.

– с.15

Повести о прозе / Шкловский В. Б. – М.: Т.2. – М.: художественная

литература, 1966. – с.

Синявский А. (Абрам Терц) Путешествие на Черную речку. – М., 2002

Синявский А. (Абрам Терц) Путешествие на Черную речку. – М., 2002

Синявский А. (Абрам Терц) Путешествие на Черную речку. – М., 2002

Судьба Пушкина: роман – исследование/ Б. Бурсов. – СПБ.: Сов. писатель,

1986. – с. 449 – 450.

Судьба Пушкина: роман – исследование/ Б. Бурсов. – СПБ.: Сов. писатель,

1986. – с. 449 – 450.

Повести о прозе / Шкловский В. Б. – М.: Т.2. – М.: художественная

литература, 1966. – с. 45

Литература.

Судьба Пушкина: роман – исследование/ Б. Бурсов. – СПБ.: Сов. писатель,

1986. – с. 512

Повести о прозе / Шкловский В. Б. – М.: Т.2. – М.: художественная

литература, 1966. – с.463

Путешествие Пушкина в Оренбургский край/ Смольников И. Ф. – М.: Мысль,1991.

– с.271

Светлое имя Пушкин/ Сост., коммент. В. В. Кунина.- М.: Правда; 1998. –

с.606

Синявский А. (Абрам Терц) Путешествие на Черную речку. – М., 2002

Читая Пушкина/ Вс. Рождественский – СПБ.: Дет. Литература, 1962. – с.188

А.С. Пушкин избранные сочинения/ Сост. Н. А. Чечулина – СПБ.,1968

Всеволод Воеводин Повесть о Пушкине. – Л., 1966.

Социальный протест в народной поэзии. Русский фольклор/ Ред. А.А. Горелов –

Л.: «Наука», 1975.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений том четвертый – Красноярск:

«Универс», ПСК «Союз», 1999.



© 2009 РЕФЕРАТЫ
рефераты